Детская книга: «Серая Шейка»

Loading...Loading...

Детская книга: «Серая Шейка»
Детская книга: «Серая Шейка»
Want create site? Find Free WordPress Themes and plugins.

Детская книга: «Серая Шейка» (Дмитрий Мамин-Сибиряк)

Чтобы открыть книгу Онлайн нажмите ЧИТАТЬ СКАЗКУ (96 стр.)

Только текст:

Серая Шейка
Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привёл всех птиц в большую тревогу. Все начали готовиться в далёкий путь, и все имели такой серьёзный, озабоченный вид. Да, нелегко перелететь пространство в несколько тысяч вёрст… Сколько бедных птиц дорогой выбьются из сил, сколько погибнут от разных случайностей, — вообще, было о чём серьёзно подумать.
Серьёзная, большая птица, как лебеди, гуси и утки, собирались в дорогу с важным видом, сознавая всю трудность предстоящего подвига; а более всех шумели, суетились и хлопотали маленькие птички, как кулички-песочники, кулички-плавунчики, чернозобики, черныши, зуйки. Они уже давно собирались стайками и переносились с одного берега на другой по отмелям и болотам с такой быстротой, точно кто бросил горсть гороху. У маленьких птичек была такая большая работа…
Лес стоял тёмный и молчаливый, потому что главные певцы улетели, не дожидаясь холода.
— И куда эта мелочь торопится! — ворчал старый Селезень, не любивший себя беспокоить. — В своё время все улетим… Не понимаю, о чём тут беспокоиться.
— Ты всегда был лентяем, поэтому тебе и неприятно смотреть на чужие хлопоты, — объяснила его жена, старая Утка.
— Я был лентяем? Ты просто несправедлива ко мне, и больше ничего. Может быть, я побольше всех забочусь, а только не показываю вида. Толку от этого немного, если буду бегать с утра до ночи по берегу, кричать, мешать другим, надоедать всем.
Утка вообще была не совсем довольна своим супругом, а теперь окончательно рассердилась:
— Ты посмотри на других-то, лентяй! Вон наши соседи, гуси или лебеди, — любо на них посмотреть. Живут душа в душу… Небось лебедь или гусь не бросят своего гнезда и всегда впереди выводка. Да, да… А тебе до детей и дела нет. Только и думаешь о себе, чтобы набить зоб. Лентяй, одним словом… Смотреть-то на тебя даже противно!
— Не ворчи, старуха!.. Ведь я ничего не говорю, что у тебя такой неприятный характер. У всякого есть свои недостатки… Я не виноват, что гусь — глупая птица и поэтому нянчится со своим выводком. Вообще, моё правило -не вмешиваться в чужие дела. Зачем? Пусть всякий живёт по-своему.
Селезень любил серьёзные рассуждения, причём оказывалось как-то так, что именно он, селезень, всегда прав, всегда умён и всегда лучше всех. Утка давно к этому привыкла, а сейчас волновалась по совершенно особенному случаю.
— Какой ты отец? — накинулась она на мужа. — Отцы заботятся о детях, а тебе — хоть трава не расти!..
— Ты это о Серой Шейке говоришь? Что же я могу поделать, если она не может летать? Я не виноват…
Серой Шейкой они называли свою калеку-дочь, у которой было переломлено крыло ещё весной, когда подкралась к выводку Лиса и схватила утёнка. Старая Утка смело бросилась на врага и отбила утёнка; но одно крылышко оказалось сломанным.
— Даже и подумать страшно, как мы покинем здесь Серую Шейку одну, — повторяла Утка со слезами. — Все улетят, а она останется одна-одинёшенька. Да, совсем одна… Мы улетим на юг, в тепло, а она, бедняжка, здесь будет мёрзнуть… Ведь она наша дочь, и как я её люблю,
мою Серую Шейку! Знаешь, старик, останусь-ка я с ней зимовать здесь вместе…
— А другие дети?
— Те здоровы, обойдутся и без меня.
Селезень всегда старался замять разговор, когда речь заходила о Серой Шейке. Конечно, он тоже любил её, но зачем же напрасно тревожить себя? Ну, останется, ну, замёрзнет, — жаль, конечно, а всё-таки ничего не поделаешь. Наконец, нужно подумать и о других детях. Жена вечно волнуется, а нужно смотреть на вещи серьёзно. Селезень про себя жалел жену, но не понимал в полной мере её материнского горя. Уж лучше было бы, если бы тогда Лиса совсем съела Серую Шейку, ведь всё равно она должна погибнуть зимою.
Старая Утка в виду близившейся разлуки относилась к дочери-калеке с удвоенной нежностью. Бедняжка ещё не знала, что такое разлука и одиночество, и смотрела на сборы других в дорогу с любопытством новичка. Правда, ей иногда делалось завидно, что её братья и сёстры так весело собираются к отлёту, что они будут опять где-то там, далеко-далеко, где не бывает зимы.
— Ведь вы весной вернётесь? — спрашивала Серая Шейка у матери.
— Да, да, вернёмся, моя дорогая… И опять будем жить все вместе.
Для утешения начинавшей задумываться Серой Шейки мать рассказала ей несколько таких же случаев, когда утки оставались на зиму. Она была лично знакома с двумя такими парами.
— Как-нибудь, милая, пробьёшься, — успокаивала старая Утка. — Сначала поскучаешь, а потом привыкнешь. Если бы можно было тебя перенести на тёплый ключ, что и зимой не замерзает, — совсем было бы хорошо. Это недалеко отсюда… Впрочем, что же и говорить-то попусту, всё равно нам не перенести тебя туда!
— Я буду всё время думать о вас… — повторяла бедная Серая Шейка. — Всё буду думать: где вы, что вы делаете, весело ли вам? Всё равно и будет, точно и я с вами вместе.
Старой Утке нужно было собрать все силы, чтобы не выдать своего отчаяния. Она старалась казаться весёлой и плакала потихоньку ото всех. Ах, как ей было жаль милой, бедненькой Серой Шейки… Других детей она теперь почти не замечала, не обращала на них внимания, и ей казалось, что она даже совсем их не любит.
А как быстро летело время… Был уже целый ряд холодных утренников, а от инея пожелтели берёзки и покраснели осины. Вода в реке потемнела, и сама река казалась больше, потому что берега оголели, — береговая поросль быстро теряла листву. Холодный осенний ветер обрывал засыхавшие листья и уносил их. Небо часто покрывалось тяжёлыми осенними облаками, ронявшими мелкий осенний дождь. Вообще, хорошего было мало, и который день уже неслись мимо стаи перелётной птицы… Первыми тронулись болотные птицы, потому что болота уже начинали замерзать. Дольше всех оставались водоплавающие.
Серую Шейку больше всего огорчал перелёт журавлей, потому что они так жалобно курлыкали, точно звали её с собой. У неё ещё в первый раз сжалось сердце от какого-то тайного предчувствия, и она долго провожала глазами уносившуюся в небе журавлиную стаю.
«Как им, должно быть, хорошо», — думала Серая Шейка.
Лебеди, гуси и утки тоже начинали готовиться к отлёту. Отдельные гнёзда соединялись в большие стаи. Старые и бывалые птицы учили молодых. Каждое утро эта молодёжь с весёлым криком делала большие прогулки, чтобы укрепить крылья для далёкого перелёта. Умные вожаки сначала обучали отдельные партии, а потом — всех вместе. Сколько было крика, молодого веселья и радости… Одна Серая Шейка не могла принимать участия в этих прогулках и любовалась ими только издали. Что делать, приходилось мириться со своей судьбой. Зато как она плавала, как ныряла! Вода для неё составляла всё.
— Нужно отправляться… пора! — говорили старики вожаки. — Что нам здесь ждать?
А время летело, быстро летело… Наступил и роковой день. Вся стая сбилась в одну живую кучу на реке. Это было ранним осенним утром, когда вода ещё была покрыта густым туманом. Утиный косяк сбился из трёхсот штук. Слышно было только кряканье главных вожаков. Старая Утка не спала всю ночь — это была последняя ночь, которую она проводила вместе с Серой Шейкой.
— Ты держись вон около того берега, где в реку сбегает ключик, — советовала она. — Там вода не замёрзнет целую зиму…
Серая Шейка держалась в стороне от косяка, как чужая… Да, все были так заняты общим отлётом, что на неё никто не обращал внимания. У старой Утки изболелось всё сердце, глядя на бедную Серую Шейку. Несколько раз она решала про себя, что останется; но как останешься, когда есть другие дети и нужно лететь вместе с косяком?
— Ну, трогай! — громко скомандовал старый вожак, и стая поднялась разом вверх.
Серая Шейка осталась на реке одна и долго провожала глазами улетавший косяк. Сначала все летели одной живой кучей, а потом вытянулись в правильный треугольник и скрылись.
«Неужели я совсем одна? — думала Серая Шейка, заливаясь слезами. — Лучше бы было, если бы тогда Лиса меня съела…»
Река, на которой осталась Серая Шейка, весело катилась в горах, покрытых густым лесом. Место было глухое, и никакого жилья кругом. По утрам вода у берегов начинала замерзать, а днём тонкий, как стекло, лёд таял.
«Неужели вся река замёрзнет?» — думала Серая Шейка с ужасом.
Скучно ей было одной, и она всё думала про своих улетевших братьев и сестёр. Где-то они сейчас? Благополучно ли долетели? Вспоминают ли про неё? Времени было достаточно, чтобы подумать обо всём. Узнала она и одиночество. Река была пуста, и жизнь сохранялась только в лесу, где посвистывали рябчики, прыгали белки и зайцы. Раз со скуки Серая Шейка забралась в лес и страшно перепугалась, когда из-под куста кубарем вылетел Заяц.
— Ах, как ты меня напугала, глупая! — проговорил Заяц, немного успокоившись. — Душа в пятки ушла… И зачем ты толчёшься здесь? Ведь все утки давно улетели…
— Я не могу летать: Лиса мне крылышко перекусила, когда я ещё была совсем маленькой…
— Уж эта мне Лиса!.. Нет хуже зверя. Она и до меня давно добирается… Ты берегись её, особенно когда река покроется льдом. Как раз сцапает…
Они познакомились. Заяц был такой же беззащитный, как и Серая Шейка, и спасал свою жизнь постоянным бегством.
— Если бы мне крылья, как птице, так я бы, кажется, никого на свете не боялся!.. У тебя вот хоть и крыльев нет, так зато ты плавать умеешь, а не то возьмёшь и нырнёшь в воду, — говорил он. — А я постоянно дрожу со страху… У меня кругом враги. Летом ещё можно спрятаться куда-нибудь, а зимой всё видно.
Скоро выпал и первый снег, а река всё ещё не поддавалась холоду. Всё, что замерзало по ночам, вода разбивала. Борьба шла не на живот, а на смерть. Всего опаснее были ясные, звёздные ночи, когда всё затихало и на реке не было волн. Река точно засыпала, и холод старался сковать её льдом сонную.
Так и случилось. Была тихая-тихая звёздная ночь. Тихо стоял тёмный лес на берегу, точно стража из великанов. Горы казались выше, как это бывает ночью. Высокий месяц обливал всё своим трепетным, искрившимся светом. Бурлившая днём горная река присмирела, и к ней тихо-тихо подкрался холод, крепко-крепко обнял гордую, непокорную красавицу и точно прикрыл её зеркальным стеклом. Серая Шейка была в отчаянии, потому что не замерзала только самая середина реки, где образовалась широкая полынья. Свободного места, где можно было плавать, оставалось не больше пятнадцати сажен. Огорчение Серой Шейки дошло до последней степени, когда на берегу показалась Лиса, — это была та самая Лиса, которая переломила ей крыло.
— А, старая знакомая, здравствуй! — ласково проговорила Лиса, останавливаясь на берегу. — Давненько не видались… Поздравляю с зимой.
— Уходи, пожалуйста, я совсем не хочу с тобой разговаривать, — ответила Серая Шейка.
— Это за мою-то ласку! Хороша же ты, нечего сказать!.. А впрочем, про меня много лишнего говорят. Сами наделают что-нибудь, а потом на меня и свалят… Пока — до свидания.
Когда Лиса убралась, приковылял Заяц и сказал:
— Берегись, Серая Шейка, она опять придёт.
И Серая Шейка тоже начала бояться, как боялся Заяц. Бедная даже не могла любоваться творившимися кругом неё чудесами. Наступила уже настоящая зима. Земля была покрыта белоснежным ковром. Не оставалось ни одного тёмного пятнышка. Даже голые берёзы, ольхи, ивы и рябины убрались инеем, точно серебристым пухом. А ели сделались ещё важнее. Они стояли засыпанные снегом, как будто надели дорогую тёплую шубу.
Да, чудно, хорошо было кругом; а бедная Серая Шейка знала только одно, что эта красота не для неё, и трепетала
при одной мысли, что её полынья вот-вот замёрзнет и ей некуда будет деться. Лиса действительно пришла через несколько дней, села на берегу и опять заговорила:
— Соскучилась я по тебе, уточка… Выходи сюда; а не хочешь, так я сама к тебе приду. Я не спесива…
И Лиса принялась ползти осторожно по льду к самой полынье. У Серой Шейки замерло сердце. Но Лиса не могла подобраться к самой воде, потому что лёд был ещё очень тонок. Она положила голову на передние лапки, облизнулась и проговорила:
— Какая ты глупая, уточка… Вылезай на лёд! А впрочем, до свидания! Я тороплюсь по своим делам…
Лиса начала приходить каждый день — проведать, не застыла ли полынья. Наступившие морозы делали своё дело. От большой полыньи оставалось всего одно окно в сажень величиной. Лёд был крепкий, и Лиса садилась на самом краю. Бедная Серая Шейка со страху ныряла в воду, а Лиса сидела и зло подсмеивалась над ней:
— Ничего, ныряй, а я тебя всё равно съем… Выходи лучше сама.
Заяц видел с берега, что проделывала Лиса, и возмущался всем своим заячьим сердцем:
— Ах, какая бессовестная эта Лиса… Какая несчастная эта Серая Шейка! Съест её Лиса…
По всей вероятности, Лиса и съела бы Серую Шейку, когда полынья замёрзла бы совсем, но случилось иначе. Заяц всё видел своими собственными косыми глазами.
Дело было утром. Заяц выскочил из своего логова покормиться и поиграть с другими зайцами. Мороз был здоро-
вый, и зайцы грелись, поколачивая лапку о лапку. Хотя и холодно, а всё-таки весело.
— Братцы, берегитесь! — крикнул кто-то.
Действительно, опасность была на носу. На опушке леса
стоял сгорбленный старичок охотник, который подкрался на лыжах совершенно неслышно и высматривал, которого бы зайца застрелить.
«Эх, тёплая старухе шуба будет», — соображал он, выбирая самого крупного зайца.
Он даже прицелился из ружья, но зайцы его заметили и кинулись в лес как сумасшедшие.
— Ах, лукавцы! — рассердился старичок. — Вот ужо я вас… Того не понимают, глупые, что нельзя старухе без шубы. Не мёрзнуть же ей… А вы Акинтича не обманете,
сколько ни бегайте, Акинтич-то похитрей будет… А старуха Акинтичу вон как наказывала: «Ты, смотри, старик, без шубы не приходи!» А вы сигать…
Старичок пустился разыскивать зайцев по следам, но зайцы рассыпались по лесу как горох. Старичок порядком измучился, обругал лукавых зайцев и присел на берегу реки отдохнуть.
— Эх, старуха, старуха, убежала наша шуба! — думал он вслух. — Ну вот отдохну и пойду искать другую…
Сидит старичок, горюет, а тут, глядь, — Лиса по реке ползёт, — так и ползёт, точно кошка.
— Ге, ге, вот так штука! — обрадовался старичок. -К старухиной-то шубе воротник сам ползёт… Видно, пить захотела, а то, может, и рыбки вздумала половить.
Лиса действительно подползла к самой полынье, в которой плавала Серая Шейка, и улеглась на льду. Стариковские глаза видели плохо и из-за Лисы не замечали утки.
«Надо так её застрелить, чтобы воротника не испортить, — соображал старик, прицеливаясь в Лису. — А то вот как старуха будет браниться, если воротник-то в дырьях окажется… Тоже своя сноровка везде надобна, а без снасти и клопа не убьёшь».
Старичок долго прицеливался, выбирая место в будущем воротнике. Наконец грянул выстрел. Сквозь дым от выстрела охотник видел, как что-то метнулось по льду, -и со всех ног кинулся к полынье; по дороге он два раза упал, а когда добежал до полыньи, то только развёл руками. Воротника как не бывало, а в полынье плавала одна перепуганная Серая Шейка.
— Вот так штука! — ахнул старичок, разводя руками. -В первый раз вижу, как лиса в утку обратилась… Ну и хитёр зверь.
— Дедушка, Лиса убежала, — объяснила Серая Шейка.
— Убежала? Вот тебе, старуха, и воротник к шубе… Что же я теперь буду делать, а? Ну и грех вышел… А ты, глупая, зачем тут плаваешь?
— А я, дедушка, не могла улететь вместе с другими. У меня одно крылышко попорчено…
— Ах, глупая, глупая… Да ведь ты замёрзнешь тут или Лиса тебя съест! Да…
Старичок подумал, подумал, покачал головой и решил:
— А мы вот что с тобой сделаем: я тебя внучкам унесу. Вот-то обрадуются… А весной ты старухе яичек нанесёшь да утяток выведешь. Так я говорю? Вот то-то, глупая…
Старичок добыл Серую Шейку из полыньи и положил за пазуху.
«А старухе я ничего не скажу, — соображал он, направляясь домой. — Пусть её шуба с воротником вместе ещё погуляет в лесу. Главное: внучки вот как обрадуются…»
Зайцы всё это видели и весело смеялись. Ничего, старуха и без шубы на печке не замёрзнет.

ПРИЁМЫШ
Из рассказов старого охотника

Дождливый летний день. Я люблю в такую погоду бродить по лесу, особенно когда впереди есть тёплый уголок, где можно обсушиться и обогреться. Да к тому же летний дождь тёплый. В городе в такую погоду — грязь, а в лесу земля жадно впитывает влагу, и вы идёте по чуть отсыревшему ковру из прошлогоднего палого листа и осыпавшихся игл сосны и ели. Деревья покрыты дождевыми каплями, которые сыплются на вас при каждом движении. А когда выглянет солнце после такого дождя, лес так ярко зеленеет и весь горит алмазными искрами. Что-то праздничное и радостное кругом вас, и вы чувствуете себя на этом празднике желанным, дорогим гостем.
Именно в такой дождливый день я подходил к Светлому озеру, к знакомому сторожу на рыбачьей сайме1 Тарасу. Дождь уже редел. На одной стороне неба показались просветы — ещё немножко, и покажется горячее летнее солнце.
Лесная тропинка сделала крутой поворот, и я вышел на отлогий мыс, вдававшийся широким языком в озеро. Собственно, здесь было не самое озеро, а широкий проток между двумя озёрами, и сайма приткнулась в излучине, на низком берегу, где в заливчике ютились рыбачьи лодки. Проток между озёрами образовался благодаря большому лесистому острову, разлёгшемуся зелёной шапкой напротив саймы.
Моё появление на мысу вызвало сторожевой оклик собаки Тараса, — на незнакомых людей она всегда лаяла особенным образом, отрывисто и резко, точно сердито спрашивала, кто идёт. Я люблю таких простых собачонок за их необыкновенный ум и верную службу…
Рыбачья избушка издали казалась повёрнутой вверх дном большой лодкой, — это горбилась старая деревянная крыша, проросшая весёлой зелёной травой. Кругом избушки поднималась густая поросль из иван-чая, шалфея и «медвежьих
дудок», так что у подходившего к избушке человека виднелась одна голова. Такая густая трава росла только по берегам озера, потому что здесь достаточно было влаги и почва была жирная.
Когда я подходил уже совсем к избушке, из травы кубарем вылетела на меня пёстрая собачонка и залилась отчаянным лаем.
— Соболько, перестань… Не узнал?
Соболько остановился в раздумье, но, видимо, ещё не верил в старое знакомство. Он осторожно подошёл, обнюхал мои охотничьи сапоги и только после этой церемонии виновато завилял хвостом. Дескать, виноват, ошибся, — а всё-таки я должен стеречь избушку.
Избушка оказалась пустой. Хозяина не было, то есть он, вероятно, отправился на озеро осматривать какую-нибудь рыболовную снасть. Кругом избушки всё говорило о присутствии живого человека: слабо курившийся огонёк, охапка только что нарубленных дров, сушившаяся на кольях сеть, топор, воткнутый в обрубок дерева. В приотворённую дверь саймы виднелось всё хозяйство Тараса: ружьё на стене, несколько горшков на припечке, сундучок под лавкой, развешанные снасти. Избушка была довольно просторная, потому что зимой, во время рыбного лова, в ней помещалась целая артель рабочих. Летом старик жил один. Несмотря ни на какую погоду, он каждый день жарко натапливал русскую печь и спал на полатях. Эта любовь к теплу объяснялась почтенным возрастом Тараса: ему было около девяноста лет; я говорю — «около», потому что сам Тарас забыл, когда он родился. «Ещё до француза», как объяснял он, то есть до нашествия французов в Россию в 1812 году.
Сняв намокшую куртку и развесив охотничьи доспехи по стенке, я принялся разводить огонь. Соболько вертелся около меня, предчувствуя какую-нибудь поживу. Весело разго-
релся огонёк, пустив кверху синюю струйку дыма. Дождь уже прошёл. По небу неслись разорванные облака, роняя редкие капли. Кое-где синели просветы неба. А потом показалось и солнце, горячее июльское солнце, под лучами которого мокрая трава точно задымилась. Вода в озере стояла тихотихо, как это бывает только после дождя. Пахло свежей травой, шалфеем, смолистым ароматом недалеко стоявшего сосняка. Вообще, хорошо, как только может быть хорошо в таком глухом лесном уголке. Направо, где кончался проток, синела гладь Светлого озера, а за зубчатой каймой поднимались горы. Чудный уголок! И недаром старый Тарас прожил здесь целых сорок лет. Где-нибудь в городе он не прожил бы и половины, потому что в городе не купишь ни за какие деньги такого чистого воздуха, а главное — этого спокойствия, которое охватывало здесь. Хорошо на сайме!.. Весело горит яркий огонёк; начинает припекать горячее солнце, глазам больно смотреть на сверкающую даль чудного озера. Так сидел бы здесь и, кажется, не расстался бы с чудным лесным привольем. Мысль о городе мелькает в голове, как дурной сон.
В ожидании старика я прикрепил на длинной палке медный походный чайник с водой и повесил его над огнём. Вода уже начинала кипеть, а старика всё не было.
— Куда бы ему деться? — раздумывал я вслух. — Снасти осматривают утром, а теперь полдень… Может быть, поехал посмотреть, не ловит ли кто рыбу без спроса… Соболько, куда девался твой хозяин?
Умная собака только виляла пушистым хвостом, облизывалась и нетерпеливо взвизгивала. По наружности Соболько принадлежал к типу так называемых «промысловых» собак. Небольшого роста, с острой мордой, стоячими ушами и загнутым вверх хвостом, он, пожалуй, напоминал обыкновенную дворнягу, с той разницей, что дворняга не нашла бы в лесу белки, не сумела бы «облаять» глухаря, выследить оленя, —
одним словом, настоящая промысловая собака, лучший друг человека. Нужно видеть такую собаку именно в лесу, чтобы в полной мере оценить все её достоинства.
Когда этот «лучший друг человека» радостно взвизгнул, я понял, что он завидел хозяина. Действительно, в протоке чёрной точкой показалась рыбачья лодка, огибавшая остров. Это и был Тарас… Он плыл, стоя на ногах, и ловко работал одним веслом — настоящие рыбаки все так плавают на своих лодках-однодеревках, называемых не без основания «душегубками». Когда он подплыл ближе, я заметил, к удивлению, плывшего перед лодкой лебедя.
— Ступай домой, гуляка! — ворчал старик, подгоняя красиво плывшую птицу. — Ступай, ступай… Вот я тебе дам -уплывать бог знает куда… Ступай домой, гуляка!..
Лебедь красиво подплыл к сайме, вышел на берег, встряхнулся и, тяжело переваливаясь на своих кривых чёрных ногах, направился к избушке.
Старик Тарас был высокого роста, с окладистой седой бородой и строгими большими серыми глазами. Он всё лето ходил босой и без шляпы. Замечательно, что у него все зубы были целы и волосы на голове сохранились. Загорелое широкое лицо было изборождено глубокими морщинами. В жаркое время он ходил в одной рубахе из крестьянского синего холста.
— Здравствуй, Тарас!
— Здравствуй, барин!
— Откуда Бог несёт?
— А вот за Приёмышем плавал, за лебедем… Всё тут вертелся, в протоке, а потом вдруг и пропал… Ну, я сейчас
за ним. Выехал в озеро — нет; по заводям проплыл — нет; а он за островом плавает.
— Откуда достал-то его, лебедя?
— А Бог послал… да! Тут охотники из господ наезжали; ну, лебедя с лебёдушкой и пристрелили, а вот этот остался. Забился в камыши и сидит. Летать-то не умеет, вот и спрятался ребячьим делом. Я, конечно, ставил сети подле камышей, ну и поймал его. Пропадёт один-то, ястреба заедят, потому как смыслу в ём ещё настоящего нет. Сиротой остался. Вот я его привёз и держу. И он тоже привык… Теперь вот скоро месяц будет, как живём вместе. Утром на заре поднимется, поплавает в протоке, покормится, а потом и домой. Знает, когда я встаю, и ждёт, чтобы покормили. Умная птица, одним словом, и свой порядок знает.
Старик говорил необыкновенно любовно, как о близком человеке. Лебедь приковылял к самой избушке и, очевидно, выжидал какой-нибудь подачки.
— Улетит он у тебя, дедушка… — заметил я.
— Зачем ему лететь? И здесь хорошо: сыт, кругом вода…
— А зимой?
— Перезимует вместе со мной в избушке. Места хватит, а нам с Собольком веселей. Как-то один охотник забрёл ко мне на сайму, увидал лебедя и говорит вот так же: «Улетит, ежели крылья не подрежешь». А как же можно увечить Божью птицу? Пусть живёт, как ей от Господа указано… Человеку указано одно, а птице другое… Не возьму я в толк, зачем господа лебедей застрелили. Ведь и есть не станут, а так, для озорства…
Лебедь точно понимал слова старика и посматривал на него своими умными глазами.
— А как он с Собольком? — спросил я.
— Сперва-то боялся, а потом привык. Теперь лебедь-то в другой раз у Соболька и кусок отнимает. Пёс заворчит на него, а лебедь его крылом… Смешно на них со стороны смотреть. А то гулять вместе отправятся: лебедь по воде, а Соболько по берегу. Пробовал пёс плавать за ним, ну, да ремесло-то не то — чуть не потонул. А как лебедь уплывёт, Соболько ищет его. Сядет на бережку и воет… Дескать, скучно мне, псу, без тебя, друг сердешный. Так вот и живём втроём.
Я очень любил старика. Рассказывал он уж очень хорошо и знал много. Бывают такие хорошие, умные старики. Много летних ночей приходилось коротать на сайме, и каждый раз узнаешь что-нибудь новое. Прежде Тарас был охотником и знал места кругом вёрст на пятьдесят, знал всякий обычай лесной птицы и лесного зверя; а теперь не мог уходить далеко и знал одну свою рыбу. На лодке плавать легче, чем ходить с ружьём по лесу, а особенно по горам. Теперь ружьё оставалось у Тараса только по старой памяти да на всякий случай, если бы забежал волк. По зимам волки заглядывали на сайму и давно уже точили зубы на Соболька. Только Соболько был хитёр и не давался волкам.
Я остался на сайме на целый день. Вечером ездили удить рыбу и ставили сети на ночь. Хорошо Светлое озеро, и недаром оно названо Светлым, — вода в нём совершенно прозрачная, так что плывёшь на лодке и видишь всё дно на глубине нескольких сажен. Видны и пёстрые камешки, и жёлтый речной песок, и водоросли, видно, как и рыба ходит «руном», то есть стадом. Таких горных озёр на Урале сотни, и все они отличаются необыкновенной красотой. От других Светлое озеро отличалось тем, что прилегало к горам только одной стороной, а другой выходило «в степь», где начиналась благословенная Башкирия. Кругом Светлого озера разлеглись самые привольные места, а из него выходила бойкая горная река, разливавшаяся по степи на целую тысячу вёрст. Длиной озеро было до двадцати вёрст да в ширину около девяти. Глубина достигала в некоторых местах сажен пятнадцати… Особенную красоту придавала ему группа лесистых островов. Один такой островок отбился на самую середину озера и назывался Голодаем, потому что, попав на него в дурную погоду, рыбаки не раз голодали по нескольку дней.
Тарас жил на Светлом уже сорок лет. Когда-то у него были и своя семья и дом, а теперь он жил бобылём. Дети перемёрли, жена тоже умерла, и Тарас безвыходно оставался на Светлом по целым годам.
— Не скучно тебе, дедушка? — спросил я, когда мы возвращались с рыбной ловли. — Жутко одинокому-то в лесу…
— Одному? Тоже и скажет барин… Я тут князь князем живу. Всё у меня есть… И птица всякая, и рыба, и травка. Конечно, говорить они не умеют, да я-то понимаю всё. Сердце радуется в другой раз посмотреть на Божью тварь… У всякой свой порядок и свой ум. Ты думаешь, зря рыбка плавает в воде или птица по лесу летает? Нет, у них заботы не меньше нашего… Эвон, погляди, лебедь-то дожидается нас с Собольком. Ах, прокурат!..
Старик ужасно был доволен своим Приёмышем, и все разговоры в конце концов сводились на него.
— Гордая, настоящая царская птица, — объяснил он. -Помани его кормом да не дай, в другой раз и не пойдёт. Свой карахтер тоже имеет, даром что птица… С Собольком тоже себя очень гордо держит. Чуть что, сейчас крылом, а то и носом долбанёт. Известно, пёс в другой раз созорничать захочет, зубами норовит за хвост поймать, а лебедь его по морде… Это тоже не игрушка, чтобы за хвост хватать.
Я переночевал и утром на другой день собрался уходить.
— Ужо по осени приходи, — говорил старик на прощание. — Тогда рыбу лучить будем с острогой… Ну, и рябчиков постреляем. Осенний рябчик жирный.
— Хорошо, дедушка, приеду как-нибудь.
Когда я отходил, старик меня вернул.
— Посмотри-ка, барин, как лебедь-то разыгрался с Собольком…
Действительно, стоило полюбоваться оригинальной картиной. Лебедь стоял, раскрыв крылья, а Соболько с визгом и лаем нападал на него. Умная птица вытягивала шею и шипела на собаку, как это делают гуси. Старый Тарас от души смеялся над этой сценой, как ребёнок.
В следующий раз я попал на Светлое озеро уже поздней осенью, когда выпал первый снег. Лес и теперь был хорош. Кое-где на берёзах ещё оставался жёлтый лист. Ель и сосны казались зеленее, чем летом. Сухая осенняя трава выглядывала из-под снега жёлтой щёткой. Мёртвая тишина царила кругом, точно природа, утомлённая летней кипучей работой, теперь отдыхала. Светлое озеро казалось больше, потому что не стало прибрежной зелени. Прозрачная вода потемнела, и в берег с шумом била тяжёлая осенняя волна.
Избушка Тараса стояла на том же месте, но казалась выше, потому что не стало окружавшей её высокой травы. Навстречу мне выскочил тот же Соболько. Теперь он узнал меня и ласково завилял хвостом ещё издали. Тарас был дома. Он чинил невод для зимнего лова.
— Здравствуй, старина!..
— Здравствуй, барин!
— Ну, как поживаешь?
— Да ничего… По осени-то, к первому снегу, прихворнул малость. Ноги болели… К непогоде у меня завсегда так бывает.
Старик действительно имел утомлённый вид. Он казался теперь таким дряхлым и жалким. Впрочем, это происходило, как оказалось, совсем не от болезни. За чаем мы разговорились, и старик рассказал своё горе.
— Помнишь, барин, лебедя-то?
— Приёмыша?
— Он самый… Ах, хороша была птица!.. А вот мы опять с Собольком остались одни… Да, не стало Приёмыша!..
— Убили охотники?
— Нет, сам ушёл… Вот как мне обидно это, барин!.. Уж я ли, кажется, не ухаживал за ним, я ли не водился!.. Из рук кормил… Он ко мне и на голос шёл. Плавает он по озеру, -я его кликну, он и подплывёт. Учёная птица. И ведь совсем привыкла… да! Уж в заморозки грех вышел. На перелёте стадо лебедей спустилось на Светлое озеро. Ну, отдыхают, кормятся, плавают, а я любуюсь. Пусть Божья птица с силой соберётся: не близкое место лететь… Ну а тут и вышел грех. Мой-то Приёмыш сначала сторонился от других лебедей: подплывёт к ним и назад. Те гогочут, по-своему зовут его, а он домой… Дескать, у меня свой дом есть. Так дня три это у них было. Всё, значит, переговариваются по-своему, по-пти-чьему. Ну а потом, вижу, мой Приёмыш затосковал… Вот всё равно как человек тоскует. Выйдет это на берег, встанет на одну ногу и начнёт кричать. Да ведь как жалобно кричит… На меня тоску нагонит, а Соболько, дурак, волком воет. Известно, вольная птица, кровь-то сказалась…
Старик замолчал и тяжело вздохнул.
— Ну и что же, дедушка?
— Ах, и не спрашивай… Запер я его в избушку на целый день, так он и тут донял. Станет на одну ногу у самой двери и стоит, пока не сгонишь его с места. Только вот не скажет человечьим языком: «Пусти, дедушко, к товарищам. Они-то в тёплую сторону полетят, а что я с вами тут буду зимой делать?» Ах ты, думаю, задача! Пустить — улетит за стадом и пропадёт…
— Почему пропадёт?
— А как же?.. Те-то на полной воле выросли. Их, молодые которые, отец с матерью летать выучили. Ведь, ты думаешь,
как у них? Подрастут лебедята, — отец с матерью выведут их сперва на воду, а потом начнут учить летать. Исподволь учат: всё дальше да дальше. Своими глазами я видел, как молодых обучают к перелёту. Сначала особняком учат, потом небольшими стаями, а потом уже сгрудятся в одно большое стадо. Похоже на то, как солдат муштруют… Ну а мой-то Приёмыш один вырос и, почитай, никуда не летал. Поплавает по озеру -только и всего ремесла. Где же ему перелёт выдержать, когда надо сколько тысяч вёрст перелететь. Выбьется из сил, отстанет от стада и пропадёт… Непривычен к дальнему лёту.
Старик опять замолчал.
— А пришлось выпустить, — с грустью заговорил он. — Всё равно, думаю, ежели удержу его на зиму, затоскует и схиреет. Уж птица такая особенная. Ну и выпустил. Пристал мой Приёмыш к стаду, поплавал с ним день, а к вечеру опять домой. Так два дня приплывал. Тоже хоть и птица, а тяжело с своим домом расставаться. Это он прощаться плавал, барин… В последний-то раз отплыл от берега этак сажен на двадцать, остановился и как, братец ты мой, крикнет по-своему. Дескать: «Спасибо, дедушко, за хлеб, за соль!..» Только я его и видел. Остались мы опять с Собольком одни. Первое-то время сильно мы оба тосковали. Спрошу его: «Соболько, а где наш Приёмыш?» А Соболько сейчас выть… Значит, жалеет. И сейчас на берег, и сейчас искать друга милого… Мне по ночам всё грезилось, что Приёмыш-то тут вот полощется у берега и крылышками хлопает. Выйду — никого нет…
Вот какое дело вышло, барин.
МЕДВЕДКО
— Хотитевзять медвежонка? — предлагал мне мой кучер Андрей.
— А где он?
— Да у соседей… Им знакомые охотники подарили. Славный такой медвежонок, всего недель трёх… Забавный зверь, одним словом.
— Зачем же соседи отдают, если он славный?
— Кто их знает… Я видел медвежонка: не больше рукавицы. И так смешно переваливается на лапах…
Я жил на Урале, в уездном городе. Квартира была большая. Отчего же и не взять медвежонка? В самом деле, зверь забавный. Пусть поживёт, а там увидим, что с ним делать.
Сказано — сделано. Андрей отправился к соседям и через полчаса принёс крошечного медвежонка, который действительно был не больше его рукавицы, с той разницей, что эта живая рукавица забавно ходила на своих четырёх ногах и ещё забавнее таращила милые синие глазёнки.
За медвежонком пришла целая толпа уличных ребятишек, так что пришлось затворить ворота. Попав в комнаты, медвежонок нимало не смутился, а, напротив, почувствовал себя
очень свободно, точно пришёл домой. Он спокойно всё осмотрел, обошёл вокруг стен, всё обнюхал, кое-что попробовал своей чёрной лапкой и, кажется, нашёл, что всё в порядке.
Мои гимназисты натащили ему молока, булок, сухарей. Медвежонок принимал всё, как должное, и, усевшись в уголке на задние лапы, приготовился закусить. Он делал всё с необыкновенной комичной важностью.
— Медведко, хочешь молочка?
— Медведко, вот сухарики…
— Медведко!..
Пока происходила вся эта суета, в комнату незаметно вошла моя охотничья собака, старый рыжий сеттер. Собака сразу почуяла присутствие какого-то неизвестного зверя, вытянулась, ощетинилась, и не успели мы оглянуться, как она уже сделала стойку над маленьким гостем. Нужно было видеть эту картину: медвежонок забился в уголок, присел на задние лапки и смотрел на медленно подходившую собаку злыми глазёнками.
Собака была старая, опытная, и поэтому она не бросилась сразу, а долго смотрела с удивлением своими большими глазами на непрошеного гостя, — эти комнаты она считала своими, а тут вдруг забрался неизвестный зверь, засел в угол и смотрит на неё как ни в чём не бывало.
Я видел, как сеттер начал дрожать от волнения, и приготовился схватить его. Если бы он бросился на малютку медвежонка! Но вышло совсем другое, чего никто не ожидал. Собака посмотрела на меня, точно спрашивая согласия, и подвигалась вперёд медленными, рассчитанными шагами. До медвежонка оставалось всего каких-нибудь пол-аршина, но собака не решалась сделать последнего шага, а только ещё сильнее вытянулась и сильно потянула в себя воздух: она желала, по собачьей привычке, сначала обнюхать неизвестного врага.
Но именно в этот критический момент маленький гость размахнулся и мгновенно ударил собаку правой лапой прямо по морде. Вероятно, удар был очень силён, потому что собака отскочила и завизжала.
— Вот так молодец Медведко! — одобрили гимназисты. -Такой маленький и ничего не боится…
Собака была сконфужена и незаметно скрылась в кухню.
Медвежонок преспокойно съел молоко и булку, а потом забрался ко мне на колени, свернулся клубочком и замурлыкал, как котёнок.
— Ах, какой он милый! — повторяли гимназисты в один голос. — Мы его оставим у нас жить… Он такой маленький и ничего не может сделать.
— Что ж, пусть его поживёт, — согласился я, любуясь притихшим зверьком.
Да и как было не любоваться… Он так мило мурлыкал, так доверчиво лизал своим чёрным языком мои руки и кончил тем, что заснул у меня на руках, как маленький ребёнок.
Медвежонок поселился у меня и в течение целого дня забавлял публику, как больших, так и маленьких. Он так забавно кувыркался, всё желал видеть и везде лез. Особенно его занимали двери. Подковыляет, запустит лапу и начинает отворять. Если дверь не отворялась, он начинал забавно сердиться, ворчал и принимался грызть дерево своими острыми, как белые гвоздики, зубами.
Меня поражала необыкновенная подвижность этого маленького увальня и его сила. В течение этого дня он обошёл решительно весь дом, и, кажется, не оставалось такой вещи, которой он не осмотрел бы, не понюхал и не полизал.
Наступила ночь. Я оставил медвежонка у себя в комнате. Он свернулся клубочком на ковре и сейчас же заснул.
Убедившись, что он успокоился, я загасил лампу и тоже приготовился спать. Не прошло четверти часа, как я стал засыпать, но в самый интересный момент мой сон был нарушен: медвежонок пристроился к двери в столовую и упорно хотел её отворить. Я оттащил его раз и уложил на старое место. Не прошло получаса, как повторилась та же история. Пришлось вставать и укладывать упрямого зверя во второй раз. Через полчаса — то же…
Наконец мне это надоело, да и спать хотелось. Я отворил дверь кабинета и пустил медвежонка в столовую. Все наружные двери и окна были заперты, следовательно, беспокоиться было нечего.
Но мне и в этот раз не привелось уснуть. Медвежонок забрался в буфет и загремел тарелками. Пришлось вставать
и вытаскивать его из буфета, причём медвежонок ужасно рассердился, заворчал, начал вертеть головой и пытался укусить меня за руку. Я взял его за шиворот и отнёс в гостиную. Эта возня начала мне надоедать, да и вставать на другой день нужно было рано. Впрочем, я скоро уснул, позабыв о маленьком госте.
Прошёл, может быть, какой-нибудь час, как страшный шум в гостиной заставил меня вскочить. В первую минуту я не мог сообразить, что такое случилось, и только потом всё сделалось ясно: медвежонок разодрался с собакой, которая спала на своём обычном месте в передней.
— Ну и зверина! — удивился кучер Андрей, разнимая воевавших.
— Куда мы его теперь денем? — думал я вслух. — Он никому не даст спать целую ночь…
— А к емназистам, — посоветовал Андрей. — Они его весьма даже уважают… Ну и пусть спит у них.
Медвежонок был помещён в комнате гимназистов, которые были очень рады маленькому квартиранту.
Было уже два часа ночи, когда весь дом успокоился.
Я был очень рад, что избавился от беспокойного гостя и мог заснуть. Но не прошло часа, как все повскакали от страшного шума в комнате гимназистов. Там происходило что-то невероятное… Когда я прибежал в эту комнату и зажёг спичку, всё объяснилось.
Посредине комнаты стоял письменный стол, покрытый клеёнкой. Медвежонок по ножке стола добрался до клеёнки, ухватил её зубами, упёрся лапами в ножку и принялся тащить что было мочи. Тащил, тащил, пока не стащил всю клеёнку, вместе с ней — лампу, две чернильницы, графин с водой и вообще всё, что было разложено на столе. В результате — разбитая лампа, разбитый графин, разлитые по полу чернила, а виновник всего скандала забрался
в самый дальний угол, откуда сверкали только одни глаза, как два уголька.
Его пробовали взять, но он отчаянно защищался и даже успел укусить одного гимназиста.
— Что мы будем делать с этим разбойником? — взмолился я. — Это всё ты, Андрей, виноват.
— Что же я, барин, сделал? — оправдывался кучер. -Я только сказал про медвежонка, а взяли-то вы.
Словом, медвежонок не дал спать всю ночь…
Следующий день принёс новые испытания. Дело было летнее, двери оставались незапертыми, и он незаметно прокрался во двор, где ужасно напугал корову. Кончилось тем, что медвежонок поймал цыплёнка и задавил его. Поднялся целый бунт. Особенно негодовала кухарка, жалевшая цыплёнка. Она накинулась на кучера, и дело чуть не дошло до драки.
На следующую ночь, во избежание недоразумений, беспокойный гость был заперт в чулан, где ничего не было, кроме ларя с мукой. Каково же было негодование кухарки, когда на следующее утро она нашла медвежонка в ларе: он отворил тяжёлую крышку и спал самым мирным образом прямо в муке. Огорчённая кухарка даже расплакалась и стала требовать расчёта.
— Житья нет от поганого зверя, — объясняла она. -Теперь к корове подойти нельзя, цыплят надо запирать… муку бросить… Нет, пожалуйте, барин, расчёт.
Признаться сказать, я очень раскаивался, что взял медвежонка, и очень был рад, когда нашёлся знакомый, который его взял.
— Помилуйте, это такой милый зверь, — восхищался он. -Дети будут рады… Для них это — настоящий праздник. Право, какой милый…
— Да, милый… — соглашался я.
Мы все вздохнули свободно, когда наконец избавились от этого «милого» зверя и когда весь дом пришёл в прежний порядок.
Но наше счастье продолжалось недолго, потому что мой знакомый возвратил медвежонка на другой же день. «Милый» зверь накуролесил на новом месте ещё больше, чем у меня. Забрался в экипаж, заложенный молодой лошадью, зарычал… Лошадь, конечно, с перепугу бросилась стремглав и сломала экипаж. Мы попробовали вернуть медвежонка на место, откуда его принёс мой кучер, но там отказались принять его наотрез.
— Что же мы будем с ним делать? — взмолился я, обращаясь к кучеру. — Я готов даже заплатить, только бы избавиться!..
На наше счастье, нашёлся какой-то охотник, который взял его с удовольствием.
О дальнейшей судьбе Медведка знаю только то, что он околел месяца через два.
«НЕ МОЁ ДЕЛО…»

Крот не любил, когда его называли стариком, и утешал себя тем, что были кроты старше его.
Он жил на большом огороде, который считал своим, потому что здесь жили и его родители и деды.
Хозяин огорода никак этого не мог понять и очень сердился, когда на грядах пропадали овощи: огурцы, картофель, свёкла, репа, горох, морковь и даже редька.
— Этакая прожорливая тварь, — ворчал хозяин. — И не столько съест, сколько испортит.
Особенно сердился он, когда крот подрывал корни и растения гибли прежде времени.
Крот слышал это ворчанье, сидел в своей норе и хихикал над глупым хозяином, который никак не мог понять такой простой вещи, что крот тоже хочет есть.
— Да, я постоянно хочу есть и, кроме того, должен кормить своё семейство, — оправдывал себя крот. — Вся разница только в том, что хозяин работал наверху, а я внизу.
Потом, хозяин не понимал, как приятно откусить только что выбившиеся из земли ростки первой зелени. Зимние запасы надоедают, и остаётся их мало к весне, а тут целый огород с молодыми всходами. Хорошо также полакомиться первыми, самыми нежными корешками.
Вообще, кроту жилось не дурно, и его семейство всё умножалось. А хозяин всё сильнее сердился и дошёл до того, что решился истребить в своём огороде всех кротов. Конечно, это было смешно, когда он начал ставить глупые ловушки, лил в норы кипяток, посыпал какой-то дрянью и т.д.
— Нет, ты сначала найди крота поглупее, который полез бы в твою ловушку, — смеялся старый крот, сидя в своей норе.
Когда кому-нибудь живётся хорошо, все остальные завидуют, потому что у самих недостаёт толку устроиться получше.
Так было и здесь.
На хозяйском дворе жили лошади, коровы, овцы, свиньи, козы, гуси, утки, индюки и курицы. Все они были недовольны своим положением и прибегали к кроту жаловаться на хозяина. Особенно надоедали куры. Прибежит как сумасшедшая и начинает орать:
— Ах, ах, куда-куда-куда!.. Куда я снесу яичко! Только снесёшь, а придёт кухарка Маланья и украдёт. Ужасная воровка! Она крадёт мои яйца, а хозяин их ест. Это ужасно-ужасно-ужасно…
Крот терпеливо выслушивал, а потом говорил:
— Не моё дело…
Про себя он думал: «Просто глупая курица, с которой не стоит даже разговаривать».
Приходили и другие. Особенно трогательно жаловался телёнок. Придёт, вытянет шею и жалобно-жалобно мычит:
— М-ма-а-а-ло…
— Чего тебе мало? — спрашивал крот.
— Молока ма-а-ло… Всё молоко кухарка ворует. Украдёт и всё сама выпьет, а мне даёт только остатки, да и те ещё разбавит тёплой водой. Я знаю, какое бывает молоко, а воды не хочу.
— Ах ты бедняга! — пожалеет крот. — Впрочем, не моё дело…
И с телёнком не стоило разговаривать, потому что всё равно ничего не поймёт.
Прибегала овечка и жаловалась, что хозяин каждую весну её стрижёт.
— Ну так что же? Тебе же легче летом, — утешал её крот.
— Легче… Тебя бы постричь, так узнал бы, как это легко.
— Хорошо, хорошо… Проваливай! Не моё дело…
Гуси жаловались на то, что бессовестный хозяин каждую осень забирает их гусенят, колет и съедает.
— Своими глазами видел, как наш кучер Андрон резал моих гусенят, — жаловался старый, степенный гусак. — Разве это справедливо? Уж, кажется, нет на свете лучше птицы, как гусь. Вон петух или селезень — разве они заботятся о своих детях? И не подумают, а я-то — на шаг не отхожу от своего семейства.
Конечно, гусь птица серьёзная, но хитрый крот отвечал одно и то же:
— Не моё дело…
Наконец как-то осенью, когда на огороде все овощи были убраны, к кроту пришли все вместе.
— Рассуди нас с хозяином, — говорили они в один голос. — Обижает нас хозяин… Всех обижает. Ты один живёшь, как следует, и никого знать не хочешь. И домишко у тебя свой, и корму себе всякого в нору натащишь.
Выступил индюк, распушил все перья и забормотал:
— А что всего обиднее, так он же нас всех и ругает, то есть хозяин.
«Ах ты, гусь лапчатый!»
Гусь обиделся и заявил:
— Это ещё ничего не значит, а вот хозяин говорит: «Ты глуп, как индюк!» Это будет похуже…
— Тьфу! Тьфу!.. Шалды-балды, шалды-балды. Тьфу! — ворчал индюк. — Не хочу я с тобой разговаривать… Одним словом, гусь — и больше ничего.
— Господа, это не моё дело, — невозмутимо отвечал крот на все жалобы.
Прибежала свинья. Она была в отчаянии, бросалась в разные стороны и спрашивала:
— Не видали ли моих поросят? Весной было целых двенадцать… да! Что может быть красивее маленького поросёнка? Кожица розовенькая, мордочка розовенькая, розовый хвостик закорючкой. И вдруг… Ах, я не могу говорить. Они подросли к осени, сделались такими серьёзными, ну совсем-совсем настоящие свиньи… И вдруг… Считаю сегодня… хвать: двух нет.
— А ты ступай и спроси хозяина, куда делись твои поросята, — посоветовал гусь. — Это то же самое, что и с моими гусенятами.
— Не моё дело, — повторял упрямо крот, хотя его никто не спрашивал.
Все были обижены. Козёл всё время стоял молча, глядя в землю, и, только выслушав всех, проговорил:
— Что вы слушаете крота, господа… Это известный старый плут, который только тем и живёт, что обкрадывает нашего хозяина.
— Так я, по-твоему, вор? — обиделся крот. — Я не виноват, что лучше вас всех. Я живу своим трудом, а вы все дармоеды. И хозяин прав… Да, прав!
Все рассердились и бросились на него, но он ловко улизнул в свою нору и оттуда ещё раз крикнул:
— Не моё дело!
— Бей его!.. — закричал петух, бросаясь к норе. -Братцы, все бейте.
Прошла зима. Наступила весна. Кроты окончательно завладели огородом и попортили много овощей. Хозяин был в отчаянии.
Да, наступила весна.
Раз утром хозяин привёл в свой огород какого-то серого старичка в зелёной фуражке и сказал:
— Голубчик Карл Иванович, меня одолели кроты… Просто житья нет. Помогите…
Хитрый немец Карл Иванович обошёл весь огород, осмотрел отверстия кротовых нор и только потом ответил:
— О, мы им сделаем большая неприятность. Да… И гнать не нужно: сама уйдёт.
Притаившись в своей норе, крот слышал этот разговор и только посмеялся.
— Какие глупые люди: думают, что если их двое, так от этого сделаются умнее. Карл Иванович уйдёт, а я останусь.
Карл Иванович действительно ушёл.
Весь огород вскопали, как всегда весной. А когда делали гряды, хозяин что-то такое блестящее бросал в землю.
Крот затаился в своей норе и ждал.
Время шло, и ничего особенного не случилось.
— Два глупых человека ничего не могут сделать с одним умным кротом, — решил он. — Ах, какие глупые…
А время шло. Посевы были кончены. Крот успел уже общипать несколько молодых побегов и ещё раз торжествовал.
Одним словом, всё шло отлично. И вдруг… Нужно сказать, что жена крота была уже старушка, зубы у неё притупились, и она очень любила полакомиться молодыми сочными корешками. Раз она дорылась под землёй до своих корешков и вдруг как закричит:
— Ай, батюшки! Ай, батюшки…
Крот, конечно, бросился на крик, втащил старуху за задние лапы в свою нору и спросил, что случилось.
— Ох, кто-то ножом чуть мне всю лапу не отрезал, -жаловалась кротиха, показывая порезанную лапу, из которой сочилась кровь.
— Как ножом? Кто же заберётся с ножом в землю? Что-нибудь ты путаешь, старуха…
Старый крот даже хотел рассердиться на жену, как опять крик, — пищал младший любимый сын.
— Ой, ой, кто-то мне хвост отрезал, весь хвост!..
— Ну, уж это глупости! — рассердился старый крот.
Он бросился сам к месту происшествия, но сейчас же наткнулся прямо носом на что-то острое, бросился назад и выскочил из норы.
— Ай-яй-яй!.. — кричал старый крот, обтирая лапой раненый нос.
Он побежал во двор и кричал:
— Наш хозяин просто разбойник… Это невежливо наконец! Он насыпал в гряды битого стекла. Я уйду наконец в другое место. Пусть живёт как хочет…
Все молчали. Один козёл, мотнув бородкой, проговорил:
— Не наше дело… А впрочем, скатертью дорога. Твоё дело…
СТАРЫЙ ВОРОБЕЙ
— Хозяин что-то замышляет, — заметил первым Петух,
гордо выпячивая атласную грудь.
— А я знаю что! — чиликнул с берёзы старый Воробей на своих тонких ножках, точно сделанных из проволоки. -Ну-ка, догадайся, умная голова!.. Нет, лучше и не думай: всё равно ничего не придумаешь.
Петух сделал вид, что не понял обидных слов, и, чтобы показать своё презрение дерзкому хвастунишке, громко захлопал крыльями, вытянув шею, и, страшно раскрыв клюв, пронзительно заорал своё единственное «ку-ку-реку!».
— Ах, глупый горлан!.. — смеялся старый Воробей, вздрагивая своим крошечным тельцем. — Сейчас видно, что ничего не понимает. Чили-чили!..
А хозяин маленького домика, стоявшего на окраине города, действительно был занят необыкновенным делом.
Во-первых, он вынес из комнаты небольшой ящик с железной кровелькой. Потом достал из сарая длинный шест и начал прибивать к нему гвоздями принесённый ящик. Мальчик лет пяти внимательно наблюдал за каждым его движением.
— Отличная штука будет, Серёжка! — весело говорил отец, вбивая последний гвоздь. — Настоящий дворец…
— А где скворцы, тятя? — спрашивал мальчик.
— А скворцы прилетят сами…
— Ага, скворечник!.. — гаркнул Петух, прислушивавшийся к разговору. — Я так и знал!
— Ах, глупый, глупый! — засмеялся над ним старый Воробей. — Это мне квартиру приготовляют… да! Эй, старуха, смотри, какой нам домик сделали!..
Воробьиха была гораздо серьёзнее мужа и отнеслась с недоверием к этим словам. Да и хозяин сам говорит о скворцах, значит, будет скворечник. Впрочем, спорить она не желала, потому что это было бы бесполезно: разве старого Воробья кто-нибудь переспорит?.. Он будет повторять своё без конца, а она совсем не хотела ссориться. Да и зачем ссориться, когда весеннее солнышко так ласково светит; везде бегут весенние ручейки, и почки на берёзах уже совсем набухли и покраснели: вот-вот раскроются и выпустят каждая по зелёному листочку, такому мягкому, светленькому, душистому и точно покрытому лаком. Слава богу, зима прошла и теперь всем наступает великая радость. Конечно, старый Воробей страшный забияка и частенько обижал свою старуху; но в такие светлые весенние дни забываются даже семейные неприятности.
— Что же ты молчишь, моя старушка? — приставал к ней старый Воробей. — Будет нам жить под крышей: и темно, и ветром продувает, и вообще неудобно. Признаться сказать, я давно думаю переменить квартиру, да всё как-то было некогда. Хорошо, что хозяин сам догадался… Вот у кур есть курятник, у лошадей стойло, у собаки конура, а только я один должен был скитаться где попало. Совестно стало хозяину, вот он и приготовил мне домишко… Отлично заживём, старушонка!
Весь двор был занят хозяйской работой: из конюшни выглядывала лошадиная голова, из конуры вылез мохнатый Волчок, и даже показался серый кот Васька, целые дни лежавший где-нибудь на солнышке. Все следили, что будет дальше.
— Эй, старый плут!.. — кричал старый Воробей, завидев своего главного врага, кота Ваську. — Ты зачем пожаловал сюда, дармоед? Теперь, брат, тебе меня не достать… да! Лови своих мышей да посматривай, как я заживу в своём домишке. Не всё мне по морозу прыгать на одной ножке, а тебе лежать на печке…
— Что же, пожалуй, и так… — согласился Петух, тоже недолюбливая кота Ваську. — Положим, что старый Воробей и хвастун, и забияка, и вор, но он всё-таки не таскает цыплят.
Кончив свою работу, хозяин поднял шест со скворечником и прикрепил его к самому крепкому столбу ограды.
Скворечник был отличный: доски были пригнаны плотно, наверху — железная крыша, а сбоку прикреплена сухая берёзовая ветка, на которой так удобно было отдыхать. У маленького круглого оконца, через которое можно было влететь в скворечник, устроена была деревянная полочка -тоже недурно отдохнуть.
— Живо, старуха, собирайся! — крикнул старый Воробей. — Ведь есть нахалы, которые сейчас готовы захватить чужой дом… Те же скворцы прилетят.
— А если нас оттуда выгонят? — заметила Воробьиха. — Старое своё гнездо разорим, кто-нибудь его займёт, а сами и останемся ни при чём… Да и хозяин про скворцов говорил.
— Ах, глупая: это он пошутил.
Не успел хозяин отойти от скворечника, чтобы полюбоваться своей работой издали, как старый Воробей уже был на железной кровельке. Весело чиликнув, он быстро юркнул в оконце, только хвостик мелькнул.
— Эге, да тут совсем отлично! — думал вслух старый Воробей, запутавшись в хлопьях кудели. — То-то моей старухе тепло будет, да и ребятишкам тоже… Не дует ниоткуда, дождём не мочит, и, главное, сам хозяин для меня устроил. Недурно… А зимой здесь умирать не надо.
Выбравшись на самую верхушку скворечника, старый Воробей весело распушил все пёрышки, повернулся на все стороны и крикнул:
— Это я, братцы! Милости просим к нам на новоселье.
— Ах, разбойник! — обругал его хозяин снизу.- Уж успел забраться. Погоди, брат, вот прилетят скворцы, они тебе зададут…
Маленький Серёжка был ужасно огорчён, что в скворечнике поселился самый обыкновенный воробей.
— Ты каждое утро смотри, — учил его отец. — На днях должны прилететь наши скворцы.
— Будет шутить, хозяин! — кричал старый Воробей сверху. — Меня-то не проведёшь… А скворцам мы и сами зададим жару-пару!..
Старый Воробей расположился в скворечнике по-домашнему, как и следует семейной птице. Из старого гнезда был перетащен пух и всё, что только можно было утащить.
— А теперь пусть в нём живут племянники, — решил старый Воробей со свойственным ему великодушием. — Я всегда готов отдать родственникам последнее… Пусть живут да меня, старика, добром поминают.
— Тоже расщедрился! — смеялись другие воробьи. -Подарил племянникам какую-то щель… Вот ужо посмотрим, как самого погонят из скворечника, так куда тогда денется?
Все это говорилось, конечно, из зависти, и старый Воробей только посмеивался: пусть их поговорят. О, это был опытный, старый Воробей, видавший виды… Сидя в своём тёплом гнезде, теперь он с удовольствием вспоминал о разных неудачах своей жизни. Раз чуть не сгорел, забравшись погреться в трубу, в другой — чуть не утонул, потом замерзал, потом совсем было попался в бархатные лапки старого плута Васьки и чуть живой вырвался, — э, да мало ли невзгод и горя он перенёс!..
— Пора и отдохнуть, — рассуждал он громко, взобравшись на крышу своего нового домика. — Я — заслуженный Воробей… Молодые-то пусть поучатся, как нужно на свете жить.
Как ни смешно было нахальство старого Воробья, но к нему все привыкли и даже стали верить, что действительно скворечник поставлен именно для старого Воробья. Теперь все ждали только того решительного дня, когда прилетят скворцы, — что-то тогда будет делать старик, забравшийся в чужое гнездо?
— Что такое скворцы? — рассуждал вслух старый Воробей. — Глупая птица, которая неизвестно зачем перелетает с одного места на другое. Вот наш Петух тоже неумён, но зато и сидит дома; а потом из него сварят суп… Я хочу сказать, что глупый Петух хоть на суп годен, а скворцы — никуда: прилетят, как шальные вертятся, стрекочут… Тьфу! Смотреть неприятно.
— Скворцы поют… — заметил Волчок, которому порядоч-но-таки надоело слушать эту воробьиную болтовню. — А ты только умеешь воровать.
— Поют? Это называется петь? — изумился старый Воробей. — Ха-ха… Нет, уж извините, господа, про себя говорить нехорошо, а между тем я должен сказать, что если кто действительно поёт, так это я… да! И я постоянно пою, с утра до ночи, пою целую жизнь… Вот послушайте: чили-чили-чилик!.. Хорошо? не правда ли?.. Меня все слушают…
— Будет тебе, старый шут!
Скворечник оказался очень хорошей квартирой. Главное, всё видно сверху. Только вынесут корм курам, а старый Воробей уже поспел раньше всех. Сам наестся и своей Воробьихе зёрнышко снесёт. Он даже успевал украсть малую толику у Волчка, пока тот вылезал из своей конуры. И везде так. Шныряет под ногами у кур, заберётся в кормушку к лошади, даже в комнаты забирался не раз — прожорливости и нахальству старого Воробья не было границ. Мало этого. Он успевал побывать и на чужих дворах и там
урвать что-нибудь из съестного. Везде лезет, везде ему было дело, и никого знать не хочет.
Наступил март. Дни стояли тёплые, светлые. Снег везде почернел, присел, пропитался водой и сделался таким рыхлым, точно его изъели черви. Ветви у берёз покраснели и набухли от приливавших соков. Весна подступала всё больше. Иногда пахнёт таким тёплым ветерком, что даже у старого Воробья захолонёт сердце. Жутко хорошо в такую пору.
Маленький Серёжка, как только просыпался утром, сейчас же лез к окну посмотреть, не прилетели ли скворцы. Но день проходил за днём, а скворцов всё не было.
— Тятя, на скворечнике всё этот воробей сидит, — жаловался Серёжка отцу.
— Погоди, отойдёт ему честь. Грачи вчера прилетели. Значит, скоро будут и наши скворцы.
Действительно, соседний барский сад был усеян чёрными точками, точно живой сеткой: это были первые весенние гости, прилетевшие с далёкого тёплого юга. Они поднимали такой гвалт, что слышно было за несколько улиц, — настоящая ярмарка. Галдят, летают, осматривают старые гнёзда и кричат без конца.
— Ну, старуха, теперь держись! — шептал старый Воробей своей Воробьихе ещё с вечера. — Утром полетят скворцы… Я им задам, вот увидишь. Я ведь никого не трогаю, и меня не тронь. Знай всяк сверчок свой шесток…
Целую ночь не спал старик и всё сторожил. Но особенного ничего не случилось. Перед утром пролетела небольшая стайка зябликов. Птички смирные: отдохнули, посидели на берёзах и полетели дальше. Они торопились в лес. За ними показались трясогузки — эти ещё скромнее. Ходят по дорогам, хвостиками покачивают и никого не трогают. Обе — лесные птички, и старый Воробей был даже рад их видеть. Нашлись прошлогодние знакомые.
— Что, братцы, далеко летели?
— Ах, как далеко!.. А здесь холодно было зимой?
— Ах, как холодно!..
— Ну, прощай, Воробушко! Нам некогда.
Утро было такое холодное; а в скворечнике так тепло, да и Воробьиха спит сладко-сладко. Чуть-чуть прикорнул старый Воробей; кажется, не успел и глаз сомкнуть, как на скворечник налетела первая стайка скворцов. Быстро они летели, так что воздух свистел. Облепили скворечник и подняли такой гам, что старый Воробей даже испугался.
— Эй, ты, вылезай! — кричал Скворец, просовывая голову в оконце. — Ну, ну, пошевеливайся поскорее!..
— А ты кто такой?.. Я здесь хозяин… Проваливай дальше, а то ведь я шутить не люблю…
— Ты ещё разговариваешь, нахал?..
Что произошло дальше, страшно и рассказывать: разведчик Скворец очутился в скворечнике, схватил Воробьиху за шиворот своим длинным, как шило, клювом и вытолкнул в окно.
— Батюшки, караул!.. — благим матом орал старый Воробей, забившись в угол и отчаянно защищаясь. -Грабят… карраул!.. Ой, батюшки, убили…
Как он ни упирался, как ни дрался, как ни орал, а в конце концов с позором был вытолкнут из скворечника.
Это было ужасное утро. В первую минуту старый Воробей даже не мог сообразить хорошенько, как это случилось… Нет, это возмутительно, как вы хотите?! Но и с этим можно было помириться: ну, забрался в чужой скворечник, ну, вытолкали — только и всего. Если бы старому Воробью такое же шило вместо клюва дать, как
у скворца, так он всякого бы вытолкал. Главное — стыдно… Да. Вот уж это скверно, когда захвастаешься, накричишь, наболтаешь, — ах, как скверно!
— Напугал же ты скворцов! — кричал ему со двора Петух. — Я хоть и в суп попаду, да у меня своё гнездо есть, а ты попрыгай на одной ножке… Трещотка проклятая!.. Так тебе и надо…
— А ты чему обрадовался? — ругался старый Воробей. -Погоди, я тебе покажу… Я сам бросил скворечник: велик он мне, да и дует из щелей.
Бедная Воробьиха сидела на крыше такая жалкая и убитая, и это ещё больше разозлило старого Воробья. Он подлетел к ней и больно клюнул её в голову.
— Что ты сидишь дурой? Только меня срамишь… Возьмём старое гнездо, и делу конец. А со скворцами я ещё рассчитаюсь…
Но племянники, устроившись в гнезде, не хотели его отдавать ни за что. Подняли крик, шум и в заключение
вытолкнули старого дядюшку. Это было похуже скворцов: свои же родные в шею гонят, а уж он ли, кажется, не старался для них. Вот и делай добро кому-нибудь… Воробьиху прибил ни за что, гнездо потерял, а сам на крыше остался с семейством — как раз налетит ястреб и разорвёт в клочья. Пригорюнился старый Воробей, присел на конёк крыши отдохнуть и тяжело вздохнул. Эх, тяжело жить на свете серьёзной птице!
— Как же мы теперь жить будем? — жалобно повторяла Воробьиха. — У всех есть свои гнёзда… Скоро детей будут выводить, а мы так, видно, на крыше и останемся.
— Погоди, старуха, устроимся.
А главная обида была ещё впереди. Выбежал на двор маленький Серёжка, захлопал ручонками от радости, что прилетели скворцы, и не мог на них налюбоваться. Отец тоже любовался и говорил:
— Посмотри, какие они красивые: точно шёлковые. А как заливаются-поют!.. Весёленькая птичка…
— А где же воробей, тятя, который жил в скворечнике? Да вон он, на крыше сидит… У, как смешно нахохлился!..
— Да он всегда какой-то встрёпанный… Что, брат, не любишь? — обратился отец к Воробью и весело засмеялся. — Ну, вперёд наука: не забирайся куда не следует. Не для тебя скворечник строили.
Даже куры и те смеялись теперь над несчастным старым Воробьём. Вот до чего дожил старик… Он даже заплакал с горя, а потом пришёл в себя и ободрился.
— Над чем вы смеётесь? — гордо спросил он всех. -Ну над чем?.. Сделал я ошибку, это правда, а всё-таки умнее вас… А главное-то: я вольная птица. Да… И живу чем бог послал, а кланяться в люди не пойду. Куда бы вы все делись, если бы хозяин вас не кормил и не поил? И ты, Волчок, издох бы с голода, и ты, глупая птица Петух, тоже,
и лошадь, и корова; а я прокормлю свою голову. Да… Вот я какой!.. И теперь поправлю свою беду, дайте срок… А те зёрнышки, которые я собираю иногда на дворе около вас, тоже заработаны мной. Кто ловит мошек? Кто выкапывает червячков, ищет гусениц, всяких козявок? Да всё я же, я…
— Знаем мы, как ты червячков ищешь, — заметил Петух, подмигнув скворцам. — Вот в огородах гряды вскопают, насадят гороху и бобов, — воробьи и налетят. Всё разроют, а горох и бобы съедят. Воровством живёшь, Воробушко, признайся…
— Воровством? Я?.. — возмутился старый Воробей. — Да я первый друг человека… Мы всегда вместе, как и следует друзьям: где он, там и я. Да… И притом я совершенно бескорыстный друг… Разве наш хозяин когда-нибудь бросил мне горсточку овса?.. Да мне и не нужно… Конечно, обидно, когда прилетят какие-то вертопрахи и им начинают оказывать всякий почёт. Это, наконец, просто несправедливо… А вы даже этого не понимаете, потому что один целую жизнь в оглоблях, другой на цепи, третий в курятнике сидит… Я -вольная птица и живу здесь по собственному желанию.
Много говорил старый Воробей, возмущённый коварством своего друга — человека. А потом вдруг исчез… Нет старого Воробья день, нет два, нет три дня.
— Он, вероятно, издох с горя, — решил Петух. — Самая вздорная птица, если разобрать.
Прошла целая неделя. Однажды утром старый Воробей опять появился на крыше — такой весёлый и довольный.
— Это я, братцы, — прочиликал он, принимая гордый вид. — Как поживаете?
— А ты ещё жив, старичок?
— Слава богу… Теперь на новой квартире поселился. Отличная квартира… Эту уж для меня хозяин устроил.
— Может быть, опять врёшь?..
— Ага, хотите, чтобы я сказал вам? Нет, шалишь, теперь уж меня не проведёшь… Пока прощайте!..
Старый Воробей не врал. Он действительно устроился. На гряде в огороде стояло старое чучело. На палке болтались какие-то лохмотья, а сверху надета была старая большая шляпа — в ней старый Воробей и устроил себе гнездо. Здесь уж никто его не тронет, потому что не догадается никто, да и побоятся страшного чучела. Но эта затея кончилась очень печально. Воробьиха высидела маленьких птенчиков в шляпе, а тут дунул вихрь и унёс шляпу вместе с воробьиным гнездом. Старый Воробей улетал в это время по своим делам, а когда вернулся домой, то нашёл только мёртвых птенчиков и убивавшуюся с горя Воробьиху. Впрочем, она не долго пережила своих деток! Перестала есть, худела и, нахохлившись, неподвижно сидела где-нибудь на ветке целые дни. Так она и умерла с горя… Ах, как тосковал по ней старый Воробей, как убивался и плакал!..
Наступила поздняя осень. Все перелётные птицы уже отправились на тёплый юг. Старый Воробей один поселился в пустом скворечнике. Он скверно себя чувствовал и почти совсем не чиликал. Когда выпал первый снег и маленький Серёжка выбежал на двор с саночками, то первое, что он увидел на ослепительно белом снегу, был маленький трупик старого Воробья. Бедняга замёрз.
— А ведь жаль его, — бормотал Петух глубокомысленно. -Как будто и недостаёт чего-то… Бывало, всё чиликает, везде вертится, ко всем лезет! Даже скучно стало на дворе без старого Воробья…
ВОЛШЕБНИК
Как известно, детское любопытство неистощимо и находит себе обильную пищу даже там, где, кажется, уж решительно ничего нельзя найти. Например, какой интерес может представлять собой пустырь, поросший бурьяном и крапивой? Даже неприхотливые городские козлы не считали нужным сюда заглядывать, а между тем мы, школяры, не находили себе места лучше и, как воробьи, обыскивали каждый уголок. Лучше этого пустыря для нас ничего не было, особенно осенью, когда выпадал первый снежок. Это был чудный, единственный уголок…
Много прошло этому лет, но я сейчас не могу равнодушно вспомнить об этом милом пустыре, с которым связано столько дорогих детских воспоминаний. Представьте себе глухую улицу глухого, провинциального городка, усаженную одноэтажными деревянными домиками, с длинными заборами, из-за которых выглядывали рябины, черёмухи и берёзы, с плохими деревянными тротуарами и с громадным пустырём в самой середине. От улицы пустырь отде-
лялся тоже забором. Он давно уже покосился и имел такой вид, что вот-вот упадёт. Ворот не было; а мы проникали на этот пустырь со стороны болотистой реки, где тоже когда-то стоял забор, но постепенно был растащен соседями на дрова. Главную прелесть этого пустыря составляло небольшое озерко. От бывших здесь построек сохранились один фундамент и старая деревянная баня. В уголке как-то жалко торчали две старые берёзы, точно позабытые всеми сироты. Озерко на нашем школьном языке называлось «Средиземным морем», а баня — замком. Детское воображение превращало пустырь в громадную дикую страну, полную чудес и самых таинственных явлений. В «Средиземном море» жили русалки, а в бане-замке — привидения. Тех и других кто-то видел, и все боялись.
Я уже сказал, что самым лучшим временем для нашего пустыря была та крепкая осень, когда земля промерзала и начинал выпадать первый снежок. Все летние игры
кончались, и приходилось мириться с тем, что могла дать осень. Только дети умеют использовать всякую мелочь, как тряпки, палки, камушки и т.д. Всё это оказывается нужным, и всё идёт в дело. А тут в наше распоряжение попал целый пустырь… Как теперь вижу, как ранним осенним утром, когда ещё хорошенько не рассвело, мы по пути в школу, как воробьи, забирались на наш пустырь с самыми коварными целями, именно, чтобы поставить клетки-западни, раскинуть тайники (сетки для ловли птиц) и везде рассыпать притраву из конопляного семени и разных крошек. Бедным маленьким птичкам, оставшимся на зиму, приходилось добывать свою пищу с большим трудом, и они попадались в наши ловушки. Серые чечётки с красными хохолками, желтогрудые кузнечики, розовые жуланы (снегири), пёстренькие зяблики — все одинаково страдали от нашего хищничества и за корм платили неволей. В праздники мы по целым часам терпеливо высиживали где-нибудь в бурьяне, чтобы подкараулить момент, когда нужно дёрнуть верёвочку тайника. Хитро устроенная сетка захлопывалась, и несчастная жертва нашей ребячьей жестокости попадала в неволю.
Как сейчас помню то роковое утро, когда мы, по обыкновению, явились на наш пустырь, нагруженные клетками, западнями и тайниками. Утро было самое отличное для нашей охоты. Падал снежок, а «Средиземное море» уже покрылось тонким, как стекло, первым льдом, по которому ещё было нельзя кататься на коньках. Первое, что нам бросилось в глаза, — это вившийся из трубы бани-замка тоненькой струйкой синий дымок.
— В замке появилось привидение… — прошептал кто-то.
В первую минуту мы остановились и даже малодушно хотели отступить. В следующий момент мы рассмотрели отпечатавшиеся на снегу следы мужских сапог, которые
вели к реке. По внимательном их исследовании было единогласно решено, что это следы того волшебника, который ночью вышел из реки и поселился в нашем замке. Это было так ясно, что никому и в голову не пришла самая простая мысль, именно, что волшебник ходил к реке за водой. Почему неизвестное существо, поселившееся в пустой бане, непременно волшебник, а не простой человек, тоже было ясно, как день, и не требовало доказательств. Кто первый придумал это слово, осталось неизвестным, но всем было ясно, что поселился в нашем замке именно волшебник.
— А может быть, это привидение? — попробовал кто-то посомневаться ещё раз; но эта мысль была встречена общим негодованием.
— Разве привидения топят печи?!
— Разве привидения ходят в сапогах?!
После некоторого раздумья мы двинулись вперёд. Дымок продолжал подниматься над замком и точно таял в воздухе. Мы заняли свои обычные позиции и принялись за дело, по временам оглядываясь на баню. Охота наптичек требует большого терпения. Чтобы не спугнуть добычу, приходи-
лось молчать и не двигаться по целым часам. Из засевшей в бурьяне детворы впоследствии вышли два врача, один технолог, три учителя гимназии и даже товарищ прокурора. Где-то они сейчас?.. Вероятно, когда выпадает первый снежок, они каждый раз вспоминают заброшенный пустырь, где когда-то ловили чечёток, жуланов, кузнечиков и зябликов, а может быть, их дети в это время тоже занимаются птицеловством…
Мы отсидели в бурьяне положенное время, поймали несколько чечёток и разошлись по домам, рассуждая по дороге о таинственном волшебнике, который даже не счёл нужным показаться, чтобы прогнать непрошеных
гостей. Осень выдалась для нас неудачная, и птица ловилась плохо, а тут ещё навязался волшебник, от которого трудно было ждать чего-нибудь хорошего.
В следующие дни мы опять видели поднимавшийся из бани дымок, а некоторые уверяли, что в окне бани показывалось чьё-то лицо с большой седой бородой.
— А рога есть у волшебника?
— Ну, волшебникам рога не полагаются, а только седая длинная борода.
Кстати наступил перерыв в нашей охоте на птиц, потому что лёд на «Средиземном море» сделался настолько толстым, что мы могли кататься на коньках, — удовольствие, равного которому, как известно, нет. Тайники, западни и силки на время были позабыты.
«Период коньков» продолжался не больше недели, потому что выпал полуаршинный снег и засыпал всё «Средиземное море». Конечно, во время катания на коньках нам было не до волшебника, хотя мы и видели каждый день поднимавшийся из бани-замка дымок. Увлечение коньками было настолько сильно, что если бы в нашей бане поселился белый медведь, мы и на него не обратили бы должного внимания, какого каждый медведь заслуживает.
Пришлось опять вернуться к птицам, тем более что выпавший глубокий снег лишал их даже тех зёрнышек, какие они находили в засохшей траве. Теперь они с голодной доверчивостью набрасывались на нашу притраву и попадали в западни десятками, так что мы оставляли у себя только лучшие экземпляры, а недостойным нашего внимания торжественно возвращали золотую птичью свободу.
В один из горячих моментов нашей охоты мы в первый раз увидели таинственного волшебника. Увлечённые своим делом, мы не заметили, как он вышел из своей бани, — он точно вырос перед нами из земли, как и полагается настоящему волшебнику. Это был действительно старик, высокий, худой, сгорбленный, с редкой седенькой бородкой. Потёртая военная шинель сидела на нём как на деревянной вешалке и, вероятно, чтобы не свалилась с него, была перехвачена вместо пояса каким-то шарфом. Волшебник, по-видимому, совсем не желал нас замечать. Он постоял на одном месте, что-то пробормотал себе под нос, а потом быстро принялся за дело, какого мы меньше всего ожидали. Он снял с берёзы наши западни и выпустил сидевших в них для приманки птичек, потом сделал то же с клетками-садками, куда мы временно помещали только что пойманных птичек, наконец спокойно подобрал растянутые на снегу сетки-тайники и разорвал их. Мы все онемели от ужаса.
— Что вы делаете?! — крикнул наконец какой-то отчаянный смельчак.
Волшебник оглянулся на голос и улыбнулся. Последнее придало нам храбрости, и мы его окружили живой стеной.
— Вы не имеете права рвать наши тайники и выпускать наших птиц! — загалдели мы разом. — Это бессовестно!..
Он продолжал улыбаться, рассматривая своих врагов поочередно.
— Ваши птицы? — проговорил он наконец. — Ваши птицы?
— Конечно, наши, если мы их поймали…
— Да, вы их поймали, но это совсем не значит, что они ваши, — спокойно ответил он. — И даже совсем не ваши… Для чего создана птичка? А вы подумайте хорошенько об этом… Представьте себе только, что вас самих кто-нибудь посадил в клетку, другими словами — в тюрьму, и посадил только потому, что вы голодны… Да. А вы
с горя начали бы петь, чтобы доставить удовольствие тому, кто лишил вас свободы…
Эти слова не произвели на нас никакого впечатления, потому что все думали о выпущенных на волю пленницах и разорванных тайниках. Волшебник, кажется, это заметил и проговорил уже другим тоном, точно он давным-давно был знаком со всеми:
— Послушайте, ребятки, носы у вас от мороза красные, руки — тоже… Пойдёмте ко мне, я вас напою чаем. Горячий чай — лучшая вещь на свете…
Мы приняли это любезное приглашение с большой нерешительностью. А вдруг волшебник заманит нас в свой замок и что-нибудь сделает с нами такое, что мы больше не увидим белого света?
— А вы кто такой? — спросил кто-то.
— Я? — переспросил волшебник и, подумав, ответил с улыбкой: — Я — птица… Да, настоящая птица.
В ответ послышался смех.
— Да, настоящая птица, — настойчиво повторил волшебник. — Зовут меня Иваном Гаврилычем Мухиным, а всё-таки птица. Ну, об этом поговорим потом, а сейчас пойдёмте пить чай.
В толпе всегда найдётся решительный человек, который поведёт за собой других. Так было и с нами. С другой стороны, и выпить горячего чая было недурно. Мы весёлой гурьбой вошли в баню, где топилась печь. Из банной каменки волшебник ухитрился сделать себе большой камин, а банный полок был превращён в какой-то музей редкостей. Тут стояли какие-то мудрёные машины, колёса и т. п. Баня была устроена по-старинному, большая и светлая, благо прежде лес был дёшев.
— Садитесь, дорогие гости, — приглашал нас волшебник. — Места всем хватит…
Мы сели на большую лавку у окна, а гостеприимный волшебник принялся готовить чай. Всего интереснее было для нас то, как он приготовит чай без самовара; но дело оказалось самое простое: в камине у огня стоял чугунный котёл — вот и самовар. Чайник с подбитым носиком и две жестяные кружки составляли весь чайный сервиз. Всё это было так хорошо, что мы забыли всякий страх. Помилуйте, напиться чаю из чугунного котла да из жестяной кружки -это одно уже делало настоящий праздник.
— А разве птицы пьют чай? — решился кто-то спросить, когда чай был готов.
Всем сделалось ужасно весело.
Волшебник добродушно смеялся вместе с нами, и мы как-то сразу полюбили его, как умеют любить только дети.
Сейчас он был в синей блузе, подпоясанной ремешком. Голова у него была совсем лысая, отчего лоб казался необыкновенно большим, чуть не с чугунный котёл, в котором так весело кипела вода. Худое лицо было покрыто глубокими морщинами, а серые, большие, грустные глаза смотрели с пытливой ласковостью.
— И у птицы есть свой чай, — добродушно говорил волшебник, потирая руки. — Ну-ка, чем отличается птица от человека?
— У неё нет рук…
— Она в перьях…
— Она глупая…
— А главного-то и не сказали, — перебил нас волшебник. — Всякая, самая глупая птица и та умеет летать, а человек не умеет. Вот тут-то и секрет, братцы…
— А почему вы называете себя птицей?
— А потому, что я тоже полечу, как птица…
Мы звонко расхохотались. Этакой смешной волшебник и вдруг полетит…
— У вас хвоста нет, — пошутил кто-то.
— Будет всё: и хвост, и крылья… Всё будет, как у настоящей птицы.
— Неужели вы полетите?
— Непременно…
Волшебник начал подробно рассказывать нам историю воздухоплавания, перечисляя по именам всех знаменитых воздухоплавателей и сделанные ими открытия…
— Пока дальше воздушных шаров ещё никто не пошёл, -рассказывал он. — А это пустяки… С воздушными шарами ничего не поделаешь. Всё дело в том, когда будет изобретена воздухоплавательная машина. Изобрели же паровую машину, открыли электричество, — ну, откроют и воздухоплавательную машину. Вся задача в том, что она должна быть в десять раз легче паровой машины и развивать силу в десять раз больше. Наука идёт вперёд, и это будет сделано.
У нас очень быстро завязалось самое близкое знакомство с волшебником. В его замке мы чувствовали себя настолько дома, что сделались надоедливыми и уж слишком бесцеремонными. Но он всё терпел от своих молодых друзей и позволял нам хозяйничать в его помещении, как мы хотели. Запретной областью оставался только банный полок, где стояли модели каких-то непонятных машин и приборы. Волшебник с одушевлением посвящал нас во все тайны воздухоплавания, объяснял устройство воздушных шаров,
а всего интереснее — рассказывал ужасные случаи с аэронавтами.
— Всё это были герои науки, — любил повторять волшебник. — И для науки требуется не меньшая храбрость, чем на войне… А сколько труда, терпения и ума затрачено на малейшее открытие в области науки! Мы слишком привыкли к окружающим нас чудесам этой науки… Никто уже не удивляется ни пароходу, ни железной дороге, ни телеграфу, ни напечатанной книге, ни швейной машине, ни зажигательной спичке, а ведь всё это придумано гениальнейшими людьми, выстрадано. Под каждым изобретением лежит много-много испорченных жизней, несчастий и страданий тех безумцев-изобретателей, над которыми при жизни смеялись и которые дарили человечеству свои открытия…
Волшебник говорил с увлечением. На его высоком лбу выступали капли пота, а худое и бледное лицо покрывалось румянцем. Он любил разговаривать на ходу, смешно размахивая руками.
— Да, да, мы не умеем ценить наших благодетелей и смеёмся над ними, как глупые дети, — объяснял волшебник. — Каждое новое открытие или изобретение — это благодеяние всему человечеству… И тот безумец, который откроет секрет движения по воздуху, перевернёт всю историю человечества. Даже приблизительно нельзя себе представить, что тогда будет… Да, такой человек в своё время должен явиться, и мы все полетим по воздуху, как птицы. Это будет величайшим завоеванием… И я верю, что даже люди сделаются добрее и лучше, потому что у них благодаря воздухоплаванию явится больше средств к существованию, больше удобств и тысячи других преимуществ, о которых мы сейчас и мечтать не смеем.
Много-много говорил в этом роде странный старик, и мы отлично его понимали и даже готовы были согласиться, что
таким гениальным изобретателем явится именно он, наш собственный волшебник.
— Он полетит непременно, — толковали мы между собой. — А пока скрывает всё…
По нашему мнению, изобретатель воздухоплавания даже должен был жить в бане, а не в обыкновенном доме. Неистощимое детское воображение дополняло остальное. В наших детских глазах волшебник превращался в существо необыкновенное, ведь он знал решительно всё на свете и всё мог сделать.
Впрочем, бывали моменты разочарования. Иногда волшебник принимал нас очень сухо, то есть был неразговорчив, морщился и кашлял. Правда, зима стояла суровая, баня была занесена снегом чуть не до самой крыши, камин давал мало тепла, и волшебник сидел у себя дома в шубе. Временами он исчезал на несколько дней, и мы по дыму из банной трубы могли догадываться об его возвращении.
— Ну что, детки, как дела? — спрашивал он обыкновенно после такой разлуки, и в его голосе слышалась какая-то особенная нежность. — А я уж соскучился о моих воробьях… Ведь вы тоже птицы, а будете побольше, отрастут крылышки и разлетитесь в разные стороны.
К нашему стыду, должен признаться, что мы совсем мало интересовались вопросом, кто такой наш волшебник, откуда он взялся и почему поселился на нашем пустыре. Мы довольствовались тем, что видели наши глаза и слышали наши уши. Впрочем, иногда волшебник рассказывал нам о том, как живут люди за границей и в Америке. Очевидно, он много путешествовал и много видел. Одним словом, волшебник являлся для нас живой энциклопедией всевозможных знаний.
Суровая зима прошла. Наступала тяжёлая северная весна с её гололедицей, снежными метелями и ростепелями. То, что оттаивало днём, замерзало ночью. Весеннее солнце точно разъедало саженные сугробы снега, пока не появились первые весенние проталинки. Наш пустырь постепенно таял, а «Средиземное море» точно вспухло и покрылось трещинами. Но и этот мучительный период северной весны миновал, и снег оставался только в теневых местах и в бурьяне. Прилетели первыми синички-трясогузки, показались дорогие гости скворцы, а вместе с весной у нас проснулась и жажда возобновить прекращённую волшебником охоту на птиц.
— Что мы его слушаем? — роптали более строптивые мальчуганы. — Пусть он кашляет в своей бане, а мы будем ловить птиц.
С детской жестокостью мы отплачивали самой чёрной неблагодарностью нашему старому другу. В одно действительно прекрасное утро мы тайком пробрались на наш пустырь с возобновлёнными тайниками, западнями и ловушками. Увлечённые своим предприятием, мы не заметили, что волшебник сидит на пороге своей бани. Несмотря на солнечное, тёплое утро, он был в шубе и, видимо, грелся на солнце. На свежем воздухе он показался таким жалким, высохшим, измождённым.
Мы были смущены и даже хотели убежать, но волшебник нас остановил:
— Ах, детки, вы опять за старое принимаетесь? Стыдно, очень стыдно… Неужели вам приятно смотреть на хорошенькую птичку, которая умирает с тоски в клетке? Ведь это ужасно… А потом подумайте, что может быть красивее птицы? Это сама свобода… Она летит к нам из-за триде-вяти земель, как дорогая гостья, а вы её хотите посадить в тюрьму…
К сожалению, эти прекрасные слова не действовали на нас. Мы были слишком захвачены весенним теплом
и светом и жаждали самой бурной деятельности, а тут какой-то волшебник захватил наш дорогой пустырь…
В солнечные тёплые дни он выходил греться на солнышке и не снимал шубы. Его мучил глухой кашель, и волшебник точно таял у нас на глазах.
Потом наступили экзамены, и нам было не до волшебника. Перед отъездом на каникулы мы всё-таки вспомнили о нём и забежали проститься. Он сидел, по обыкновению, на пороге бани и очень был рад, что мы его не забыли.
— А я вам покажу одну интересную штучку, — говорил он.
— Летательную машину?
— Почти…
Волшебник сходил в свою баню и вынес нам китайскую летающую бабочку. Эту игрушку мы видели в первый раз и были поражены, когда она взвилась на воздух, хлопая бумажными крылышками, точно летучая мышь. Волшебник смотрел на нас и улыбался.
— Вот, детки, как будут летать по воздуху, — объяснял он. — Многие великие открытия делались этим путём, то есть сначала были детской игрушкой.
Когда мы вернулись осенью в город, волшебника уже не было. Он умер летом.
ДУРНОЙ ТОВАРИЩ
История разыгралась прескверная и совершенно неожиданная. Кажется, ни один человек в мире не мог бы её предвидеть, тем более что осеннее утро выдалось такое чудное, светлое, с крепким морозцем… Но я забегаю вперёд.
Когда меня отдавали в школу, тётушка Мария Ильинична считала своим долгом повторить несколько раз с особым ударением:
— Коля, главное, бойся дурных товарищей!..
Мой отец, скромный, вечно занятый человек, счёл необходимым подтвердить то же самое.
— Да, товарищи — это главное… И поговорка такая есть: скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты. Да, нужно быть осторожным…
Нужно сказать, что я рос порядочным баловнем, вероятно, потому, что рано лишился матери и в глазах доброй тётушки являлся сиротой. Милая, добрая старушка напрасно старалась быть строгой, и даже выходило смешно, когда она начинала сердиться и придумывать грозные слова. Когда
истощался весь запас строгости, тётушка прибегала к последнему средству и говорила самым зловещим тоном:
— Вот погоди, придёт папа со службы, тогда узнаешь… Да, узнаешь!
Отец никогда меня не наказывал, а в крайнем случае, когда был особенно недоволен моим поведением, запирался у себя в кабинете. Это было самым сильным средством для моего исправления, и я серьёзно мучился, пока буря не проходила.
Итак, стояло чудное осеннее утро. Я с намерением вышел из дому пораньше, как и другие товарищи, с которыми вместе ходил в школу. Первая новость, которую я узнал на улице, была та, что река встала, то есть покрылась льдом. Это известие всех школьников страшно взволновало, тем более что наша дорога в школу проходила мимо реки, то есть не то чтобы совсем мимо, а приходилось сделать большой крюк, ну как не посмотреть на первый лёд — это было свыше наших сил. Дорога сокращалась ещё тем, что мы побежали к реке бегом. Действительность превзошла все наши ожидания. Река не только встала, но была покрыта таким блестящим льдом, точно зеркалом.
— Ах, какой лёд!.. — крикнули мы все разом.
К реке бежали мальчишки из других улиц, как на праздник. Были тут и гимназисты, и реалисты1, и ученики городских школ, и просто безымённая детвора, высыпавшая из подвалов и чердаков. Два мальчика из соседней булочной прибежали в одних рубашках, в опорках на босу ногу и без шапок. Подняли общий радостный крик, и по льду со звенящим гулом полетели палки и камни. Нет больше удовольствия, как запустить палку по такому молодому льду, который гудит, как тонкое стекло.
— А ведь лёд толстый, — заявил Паша Селиванов, краснощёкий мальчуган из нашего класса. — Ей-богу, толстый…
Для проверки было брошено несколько кирпичей, и лёд не проломился. Это было великолепно, и мы прыгали на берегу, как дикари.
— Если лёд держит кирпичи, то, значит, можно по нему ходить, — проговорил Костя Рябов, тоже наш товарищ.
— Ах, если бы были коньки… — пожалел кто-то.
— Можно попробовать пройти по льду и без коньков, -продолжал третий.
— А в самом деле, если попробовать…
Точно в ответ на этот вопрос, с противоположной стороны на лёд выскочил мальчуган в красной рубахе. Смельчак лихо прокатился, стоя на ногах, и вызвал общее одобрение. Пример получился заразительный. За первым смельчаком явился, конечно, и второй, и третий.
— Да, им хорошо там кататься, — с завистью говорил Паша Селиванов. — Там берег мелкий. Если и провалятся, так не утонут…
Это говорило благоразумие. Действительно, наш берег шёл обрывом, и река здесь была глубокая. Но явилась счастливая мысль: пройти по льду у самого-самого берега. Это была общая мысль, трогательная по своей простоте и разумности. Костя Рябов сейчас же и привёл её в исполнение. Лёд выдержал…
— Да он совсем толстый, лёд…
Мы принялись бегать по закрайку самого берега, и всё выходило отлично, несмотря на то что кое-где лёд ломался и выступала вода.
— Это тонкий лёд только у самого берега, а посредине реки он совсем толстый, — сообразил кто-то. — Это всегда так бывает…
Кому первому пришла в голову счастливая мысль проверить это предположение на опыте, трудно сказать. Впоследствии выходило как-то так, что никто не выходил на лёд первым, а дело началось прямо со второго номера. Я, конечно, был виноват решительно меньше всех, вернее, совсем не виноват, а даже отговаривал товарищей, хотя они, по свойственному им коварству, совершенно не слышали голоса благоразумия.
Когда мы были уже на середине реки, на противоположном берегу раздался общий отчаянный крик:
— Полиция!!
Действительно, по берегу торопливо бежали два городовых и что-то кричали. Катавшаяся по льду детвора бросилась врассыпную на берег, как воробьи. Мы забрались слишком далеко, чтобы убежать сейчас же, да и лёд был такой скользкий. Кто-то из нас упал, на него упал другой, и лёд не выдержал нашей тяжести. Сначала он зловеще треснул, а потом начал опускаться, и мы все трое как-то сразу очутились по горло в воде. Как мы кричали, было слышно чуть не за версту. По берегу бегали два городовых. Откуда-то появились доски и верёвки. Кто-то ужасно кричал, и со всех сторон бегали люди — мужики, женщины, дети.
— Тонут!!! Караул!..
Всё случилось так быстро, что трудно было что-нибудь сообразить. От страха мы даже не чувствовали, как холодна вода, и напрасно цеплялись руками за тонкий лёд, который сейчас же ломался, как сухарь. Вместе с нами плавали в воде наши шапки, так что с берега казалось, что тонет целых десять человек.
Мы уже выбивались из сил, когда по льду, держа верёвку в зубах, подполз какой-то подмастерье. Он вперёд себя толкал длинную доску, за которую мы и ухватились окоченевшими руками. Как нас вытащили, я плохо помню. Какой-то человек поставил меня на ноги, встряхнул и проговорил всего одно слово:
— Хорош!..
Можно себе представить весь ужас моей тётушки, когда меня привели к ней, всего мокрого и без шапки. Бравый городовой, сделав под козырёк, отрапортовал:
— Они изволили тонуть, а мы их вытащили.
Городовой получил на чай, а меня потащили в мою комнату, раздели, и тётушка сама принялась растирать меня водкой и скипидаром. Потом явились на сцену липовый чай, малина и мята. Через полчаса я уже лежал в своей постели. Странно, что настоящий испуг я испытал только теперь, когда лежал на своей собственной кровати.
Первое, что могла сказать милая тётушка, была обычная фраза:
— Вот что значит, Коля, иметь дело с дурными товарищами…
Старушка только сейчас сообразила, как велика была опасность, которой я подвергался, и горько расплакалась.
— Я тебе всегда говорила, Коля, что твои приятели Паша Селиванов и Костя Рябов не доведут тебя до добра…
Я заступался за своих товарищей как умел, но это нисколько не убедило тётушку. Она ещё больше рассердилась и даже погрозила кулаком.
— Только бы они попали мне в руки… О, я знаю, что это они затащили тебя на лёд! А вдруг бы ты утонул? Что бы я сказала папе, когда он вернётся домой со службы? Ведь он обвинил бы во всём меня, почему я недосмотрела. А что я могу сделать с этими сорванцами?! Господи, вот наказание-то.
Последняя мысль убивала меня не меньше, чем тётушку, и я даже закрывал глаза от страха, представляя себе возвращение отца со службы. В самом деле, что я могу сказать ему в своё оправдание? Решительно ничего… Конечно, немного утешала мысль, что и моим товарищам по несчастью не лучше, чем мне, если не хуже. Если бы мой отец закричал на меня, начал браниться или как-нибудь меня наказал, всё было бы, кажется, легче, а то выслушает рассказ тётушки, повернётся и уйдёт к себе в кабинет. Хуже этого я ничего представить не мог, потому что очень любил отца, а с другой стороны чувствовал себя бесконечно виноватым.
— Тётя, я больше не буду… — по-детски оправдывался я, чтобы сказать что-нибудь. — Только позвольте мне встать и одеться.
— Э, нет, голубчик!.. Умеешь тонуть, так лежи в постели, пока не придёт отец. Пусть он делает с тобой что хочет.
Это было для меня наказанием.
Отец возвращался со службы в пять часов, и я с тоской ждал, когда в передней раздастся звонок. Время точно остановилось. Но вот и звонок. У меня замерло сердце. Тётушка встретила отца в передней, и я слышал, как она ему рассказывала целую историю о дурных товарищах, которые меня силой затащили на лёд и чуть-чуть не утопили.
— Я всегда это говорила, — повторяла она. — Коля очень доверчив. Он ещё совсем ребёнок.
Отец не ответил ни слова и прямо из передней пришёл в мою комнату. Я со страха закрыл глаза и боялся шевельнуться. Отец сел на мою кровать, пощупал мою голову и ласково спросил:
— Тебя не знобит?
— Нет, папа…
Ласковость отца растрогала меня больше всего, и я расплакался самым глупым образом. Тётушка, выгораживая меня, продолжала сочинять историю о дурных товарищах, причём выходило как-то так, что Костя Рябов и Паша Селиванов с намерением затащили меня на лёд и точно нарочно хотели меня утопить.
— Я всегда говорила Коле: бойся дурных товарищей. Вот по-моему и вышло… Если бы он не встретил их сегодня утром на улице, если бы они не затащили его силой на реку…
— Да, дурные товарищи — вещь опасная, — согласился отец и потом прибавил: — А вот я сейчас покажу Коле того дурного товарища, которого нужно опасаться больше всего…
Отец ушёл в свою спальню и вернулся с маленьким зеркалом, перед которым брился.
— Ну вот, смотри портрет самого дурного товарища, -говорил он, подставляя зеркало к моему лицу. — Его нужно бояться больше всего, особенно если не хватает характера удержаться от чего-нибудь. Понял?
— Да, папа… — согласился я, рассматривая своё собственное лицо в зеркале.

СОДЕРЖАНИЕ

Серая Шейка

Приёмыш — Из рассказов старого охотника

Медведко

«Не моё дело…»

Старый воробей

Волшебник

Дурной товарищ



Did you find apk for android? You can find new Free Android Games and apps.

Поддержи проект! Расскажи о сказках друзьям!

Комментарии:

Оставить комментарий

Top